Цитаты. История создания романа В каком произведении был обломов

Вершиной творчества талантливого русского прозаика и критика XIX века Ивана Гончарова стал роман «Обломов», изданный в 1859 году в журнале «Отечественные записки». Его эпическая масштабность художественного исследования жизни русского дворянства середины девятнадцатого столетия позволили данному произведению занять одно из центральных мест в русской литературе.

Характеристика главного героя

Главный герой романа — Илья Ильич Обломов, молодой (32-33 года) русский дворянин, праздно и беззаботно проживающий в своем имении. Имеет приятную внешность, главной особенностью которой является мягкость во всех его чертах и основным выражением его души.

Его самое любимое занятие — это апатичное лежание на диване и бессмысленное времяпровождение в пустых размышлениях и мечтательных раздумьях. Причем полное отсутствие каких-либо действий это его осознанный выбор, ведь когда-то он имел должность в департаменте и ждал продвижения по карьерной лестнице. Но потом ему это наскучило и он все бросил, сделав своим идеалом беззаботную жизнь, наполненную сонным миром и спокойствием, как в детстве.

(Старый верный слуга Захар )

Обломов отличается чистосердечностью, мягкостью и добротой, он даже не потерял такое ценное нравственное качество как совесть. Он далек от зла или плохих поступков, но в то же время уверенно сказать, что он положительный герой, нельзя. Гончаров нарисовал читателю страшную картину душевного запустения Обломова и его морального разложения. Старый и верный слуга Захар — зеркальное отражение характера его молодого барина. Он такой же ленивый и неряшливый, предан до глубины души своему барину и также разделяет с ним философию его жизни.

Одной из главных сюжетных линий в романе, которая как нельзя лучше раскрывает характер главного героя, становятся любовные взаимоотношения Обломова с Ольгой Ильинской. Внезапно вспыхнувшие в сердце Обломова романтические чувства к этой молодой и милой особе пробуждают в нем интерес к духовной жизни, он начинает интересоваться искусством и умственными запросами своего времени. Таким образом возникает луч надежды, что Обломов может вернуться к нормальной человеческой жизни. Любовь открывает в нем новые, ранее никому не известные черты его характера, окрыляет и вдохновляет на новую жизнь.

Но в итоге чувство любви к этой чистой и высоконравственной девушке становится яркой, но весьма кратковременной вспышкой в размеренной и однообразной жизни барина-лежебоки. Очень быстро развеиваются иллюзии, от том что они могут быть вместе, слишком они не похожи с Ольгой, он никогда не сможет стать тем, кого она хочет видеть рядом с собой. Происходит естественный разрыв отношений. В процессе выбора между романтическим свиданиями и безмятежным сонным состоянием, в котором он прожил большую часть своей сознательной жизни, Обломов выбирает привычный и любимый для него вариант ничегонеделанья. И только в доме Агафьи Пшенициной, окруженный такой привычной для него заботой и праздной, беззаботной жизнью, он находит свое идеальное убежище, где тихо и незаметно заканчивается его жизнь.

Образ главного героя в произведении

После своего выхода роман подвергся пристальному вниманию как со строены критиков так и читателей. По фамилии главного героя данного произведения (по инициативе знаменитого литературного критика Добролюбова) появился целое понятие «обломовщина», которое впоследствии приобрело широкое историческое значение. Оно описывается как настоящая болезнь современного русского общества, когда молодые и полные сил люди благородного происхождения заняты рефлексией и апатией, они боятся что-либо менять в своей жизни и предпочитают ленивое и праздное прозябание вместо действия и борьбы за свое счастье.

По мнению Добролюбова образ Обломова представляет собой символ крепостного общества в России XIX века. Истоки его «заболевания» кроются именно в крепостническом укладе, в технической отсталости хозяйства, в процессе эксплуатации и унижения подневольных крестьян-рабов. Гончаров раскрыл пред читателями весь путь становления характера Обломова и его полной моральной деградации,кторая распространяется не только на одного отдельного представителя дворянского сословия, но и на всю нацию в целом. Путь Обломова, как не прискорбно, это путь большинства людей, которые не имеют определенной цели в жизни и абсолютно бесполезны для общества.

Даже такие благородные и высокие чувства как дружба и любовь не смогли разбить этот порочный круг лени и безделья, так что можно только посочувствовать Обломову, что он не нашел в себе силы отбросить оковы сна и зажить новой, полноценной жизнью.

Кадр из фильма «Несколько дней из жизни И.И. Обломова» (1979)

Часть первая

В Петербурге, на Гороховой улице, в такое же, как и всегда, утро, лежит в постели Илья Ильич Обломов - молодой человек лет тридцати двух, не обременяющий себя особыми занятиями. Его лежание - это определённый образ жизни, своего рода протест против сложившихся условностей, потому Илья Ильич так горячо, философски осмысленно возражает против всех попыток поднять его с дивана. Таков же и слуга его, Захар, не обнаруживающий ни удивления, ни неудовольствия, - он привык жить так же, как и его барин: как живётся...

Этим утром к Обломову один за другим приходят посетители: первое мая, в Екатерингоф собирается весь петербургский свет, вот и стараются друзья растолкать Илью Ильича, растормошить его, заставив принять участие в светском праздничном гулянии. Но ни Волкову, ни Судьбинскому, ни Пенкину это не удаётся. С каждым из них Обломов пытается обсудить свои заботы - письмо от старосты из Обломовки и грозящий переезд на другую квартиру; но никому нет дела до тревог Ильи Ильича.

Зато готов заняться проблемами ленивого барина Михей Андреевич Тарантьев, земляк Обломова, «человек ума бойкого и хитрого». Зная, что после смерти родителей Обломов остался единственным наследником трёхсот пятидесяти душ, Тарантьев совсем не против пристроиться к весьма лакомому куску, тем более что вполне справедливо подозревает: староста Обломова ворует и лжёт значительно больше, чем требуется в разумных пределах. А Обломов ждёт друга своего детства, Андрея Штольца, который единственный, по его мысли, в силах помочь ему разобраться в хозяйственных сложностях.

Первое время, приехав в Петербург, Обломов как-то пытался влиться в столичную жизнь, но постепенно понял тщетность усилий: ни он никому не был нужен, ни ему никто не оказывался близок. Так и улёгся Илья Ильич на свой диван... Так и улёгся на свою лежанку необычайно преданный ему слуга Захар, ни в чём не отстававший от своего барина. Он интуитивно чувствует, кто может по-настоящему помочь его барину, а кто, вроде Михея Андреевича, только прикидывается другом Обломову. Но от подробного, с взаимными обидами выяснения отношений спасти может только сон, в который погружается барин, в то время как Захар отправляется посплетничать и отвести душу с соседскими слугами.

Обломов видит в сладостном сне свою прошлую, давно ушедшую жизнь в родной Обломовке, где нет ничего дикого, грандиозного, где всё дышит спокойствием и безмятежным сном. Здесь только едят, спят, обсуждают новости, с большим опозданием приходящие в этот край; жизнь течёт плавно, перетекая из осени в зиму, из весны в лето, чтобы снова свершать свои вечные круги. Здесь сказки почти неотличимы от реальной жизни, а сны являются продолжением яви. Всё мирно, тихо, покойно в этом благословенном краю - никакие страсти, никакие заботы не тревожат обитателей сонной Обломовки, среди которых протекало детство Ильи Ильича. Этот сон мог бы длиться, кажется, целую вечность, не будь он прерван появлением долгожданного друга Обломова, Андрея Ивановича Штольца, о приезде которого радостно объявляет своему барину Захар...

Часть вторая

Андрей Штольц рос в селе Верхлёве, некогда бывшем частью Обломовки; здесь теперь отец его служит управляющим. Штольц сформировался в личность, во многом необычную, благодаря двойному воспитанию, полученному от волевого, сильного, хладнокровного отца-немца и русской матери, чувствительной женщины, забывавшейся от жизненных бурь за фортепьяно. Ровесник Обломова, он являет полную противоположность своему приятелю: «он беспрестанно в движении: понадобится обществу послать в Бельгию или Англию агента - посылают его; нужно написать какой-нибудь проект или приспособить новую идею к делу - выбирают его. Между тем он ездит и в свет, и читает; когда он успевает - Бог весть».

Первое, с чего начинает Штольц - вытаскивает Обломова из постели и везёт в гости в разные дома. Так начинается новая жизнь Ильи Ильича.

Штольц словно переливает в Обломова часть своей кипучей энергии, вот уже Обломов встаёт по утрам и начинает писать, читать, интересоваться происходящим вокруг, а знакомые надивиться не могут: «Представьте, Обломов сдвинулся с места!» Но Обломов не просто сдвинулся - вся его душа потрясена до основания: Илья Ильич влюбился. Штольц ввёл его в дом к Ильинским, и в Обломове просыпается человек, наделённый от природы необыкновенно сильными чувствами, - слушая, как Ольга поёт, Илья Ильич испытывает подлинное потрясение, он наконец-то окончательно проснулся. Но Ольге и Штольцу, замыслившим своего рода эксперимент над вечно дремлющим Ильёй Ильичом, мало этого - необходимо пробудить его к разумной деятельности.

Тем временем и Захар нашёл своё счастье - женившись на Анисье, простой и доброй бабе, он внезапно осознал, что и с пылью, и с грязью, и с тараканами следует бороться, а не мириться. За короткое время Анисья приводит в порядок дом Ильи Ильича, распространив свою власть не только на кухню, как предполагалось вначале, а по всему дому.

Но всеобщее это пробуждение длилось недолго: первое же препятствие, переезд с дачи в город, превратилось постепенно в ту топь, что и засасывает медленно, но неуклонно Илью Ильича Обломова, не приспособленного к принятию решений, к инициативе. Долгая жизнь во сне сразу кончиться не может...

Ольга, ощущая свою власть над Обломовым, слишком многого в нём не в силах понять.

Часть третья

Поддавшись интригам Тарантьева в тот момент, когда Штольц вновь уехал из Петербурга, Обломов переезжает в квартиру, нанятую ему Михеем Андреевичем, на Выборгскую сторону.

Не умея бороться с жизнью, не умея разделаться с долгами, не умея управлять имением и разоблачать окруживших его жуликов, Обломов попадает в дом Агафьи Матвеевны Пшеницыной, чей брат, Иван Матвеевич Мухояров, приятельствует с Михеем Андреевичем, не уступая ему, а скорее и превосходя последнего хитростью и лукавством. В доме Агафьи Матвеевны перед Обломовым, сначала незаметно, а потом всё более и более отчётливо, разворачивается атмосфера родной Обломовки, то, чем более всего дорожит в душе Илья Ильич.

Постепенно все хозяйство Обломова переходит в руки Пшеницыной. Простая, бесхитростная женщина, она начинает управлять домом Обломова, готовя ему вкусные блюда, налаживая быт, и снова душа Ильи Ильича погружается в сладостный сон. Хотя изредка покой и безмятежность этого сна взрываются встречами с Ольгой Ильинской, постепенно разочаровывающейся в своём избраннике. Слухи о свадьбе Обломова и Ольги Ильинской уже снуют между прислугой двух домов - узнав об этом, Илья Ильич приходит в ужас: ничего ещё, по его мнению, не решено, а люди уже переносят из дома в дом разговоры о том, чего, скорее всего, так и не произойдёт. «Это все Андрей: он привил любовь, как оспу, нам обоим. И что это за жизнь, всё волнения и тревоги! Когда же будет мирное счастье, покой?» - размышляет Обломов, понимая, что всё происходящее с ним есть не более чем последние конвульсии живой души, готовой к окончательному, уже непрерывному сну.

Дни текут за днями, вот уже и Ольга, не выдержав, сама приходит к Илье Ильичу на Выборгскую сторону. Приходит, чтобы убедиться: ничто уже не пробудит Обломова от медленного погружения в окончательный сон. Тем временем Иван Матвеевич Мухояров прибирает к рукам дела Обломова по имению, так основательно и глубоко запутывая Илью Ильича в своих ловких махинациях, что вряд ли уже сможет выбраться из них владелец блаженной Обломовки. А в этот момент ещё и Агафья Матвеевна чинит халат Обломова, который, казалось, починить уже никому не по силам. Это становится последней каплей в муках сопротивления Ильи Ильича - он заболевает горячкой.

Часть четвёртая

Год спустя после болезни Обломова жизнь потекла по своему размеренному руслу: сменялись времена года, к праздникам готовила Агафья Матвеевна вкусные кушанья, пекла Обломову пироги, варила собственноручно для него кофе, с воодушевлением праздновала Ильин день... И внезапно Агафья Матвеевна поняла, что полюбила барина. Она до такой степени стала предана ему, что в момент, когда нагрянувший в Петербург на Выборгскую сторону Андрей Штольц разоблачает тёмные дела Мухоярова, Пшеницына отрекается от своего брата, которого ещё совсем недавно так почитала и даже побаивалась.

Пережившая разочарование в первой любви, Ольга Ильинская постепенно привыкает к Штольцу, понимая, что её отношение к нему значительно больше, чем просто дружба. И на предложение Штольца Ольга отвечает согласием...

А спустя несколько лет Штольц вновь появляется на Выборгской стороне. Он находит Илью Ильича, ставшего «полным и естественным отражением и выражением ‹…› покоя, довольства и безмятежной тишины. Вглядываясь, вдумываясь в свой быт и всё более и более обживаясь в нём, он, наконец, решил, что ему некуда больше идти, нечего искать...». Обломов нашёл своё тихое счастье с Агафьей Матвеевной, родившей ему сына Андрюшу. Приезд Штольца не тревожит Обломова: он просит своего старого друга лишь не оставить Андрюшу...

А спустя пять лет, когда Обломова уже не стало, обветшал домик Агафьи Матвеевны, и первую роль в нём стала играть супруга разорившегося Мухоярова, Ирина Пантелеевна. Андрюшу выпросили на воспитание Штольцы. Живя памятью о покойном Обломове, Агафья Матвеевна сосредоточила все свои чувства на сыне: «она поняла, что проиграла и просияла её жизнь, что Бог вложил в её жизнь душу и вынул опять; что засветилось в ней солнце и померкло навсегда...» И высокая память навсегда связала её с Андреем и Ольгой Штольцами - «память о чистой, как хрусталь, душе покойника».

А верный Захар там же, на Выборгской стороне, где жил со своим барином, просит теперь милостыню...

Пересказала

В романе «Обломов» Иван Гончаров затрагивает проблему формирования личности, выросшей в обстановке, где всячески пытались ущемить проявление самостоятельности.

Образ и характеристика Обломова поможет читателю разобраться, какими становятся люди, привыкшие с детства получать желаемое с помощью других.

Внешний образ Ильи Ильича Обломова

«Это был человек лет тридцати двух-трех, среднего роста, с темно-серыми глазами, приятной наружности».

На лице мужчины с трудом угадывались определенные эмоции. Мысли блуждали по нему, но слишком быстро исчезали, напоминая птиц.

Илья Ильич Обломов был полный. Небольшие пухлые руки, узкие плечи, бледный цвет шеи указывали на излишнюю изнеженность. В молодости барин отличался стройностью. Симпатичный блондин нравился девушкам. Сейчас он полысел. Андрей Штольц советует товарищу сбросить лишний вес, аргументируя тем, что от него клонит в сон. Посещая квартиру Обломова, он часто видит, что барин спит на ходу, ищет любой предлог, лишь бы прилечь на диван. Да и отечность дает понять, что со здоровьем плохо. Причиною могли послужить набранные килограммы.

Поднимаясь с кровати, Обломов кряхтит как старик. Он называет себя:

«ветхим, изношенным, дряблым кафтаном».

Недавно Илья Ильич посещал всевозможные светские рауты. Вскоре выход в свет стал угнетать его. Поездки по гостям обязывали к опрятному внешнему виду, а ему надоела ежедневная смена рубах, и требование быть гладковыбритым. Следить за собственным внешним видом казалось ему «глупой затеей».

В одежде всегда неряшлив. Постельное белье меняет редко. Слуга Захар часто делает ему замечания. Штольц уверяет, в таких халатах как он носит, уже давно не ходят. Носки на нем с разных пар. Рубаху мог запросто одеть навыворот, и не заметить.

«Обломов в доме всегда пребывал без галстука и жилета. Любил простор и приволье. Туфли на ногах были широки. Опуская ноги с постели, сразу же попадал в них».

Многие детали внешнего вида говорят о том, что Илья действительно ленив, потакает собственным слабостям.

Жилье и быт

Около восьми лет Илья Обломов живет в просторной съемной квартире, в самом центре Петербурга. Из четырех комнат использует лишь одну. Она служит ему и спальней, и столовой, и приемной.

«Комната, где лежал Илья, казалась отлично убранною. Там находилось бюро красного дерева, два дивана, обитые дорогой материею, шикарные ширмы с вышивками. Присутствовали ковры, занавески, картины, дорогие фарфоровые статуэтки».

Предметы интерьера относились к дорогостоящим вещам. Но это не скрашивало небрежности, исходившей из каждого уголка комнаты.

На стенах и потолке было множество паутины. Мебель укрывал толстый слой пыли. После встреч с возлюбленной Ольгой Ильинской, он приходил домой, садился на диван, и чертил на пыльном столе большими буквами ее имя. На столе помещались разные предметы. Там были и грязные тарелки, и полотенца, прошлогодние газеты, книги, с пожелтевшими страницами. В комнате Обломова находятся два дивана.

Отношение к учебе. Образование

В тринадцать лет Илью отправили учиться в пансион в Верхлево. Обучение грамоте не привлекало паренька.

«Отец и мать посадили Илюшу за книгу. Это стоило громких воплей, слез и капризов».

Когда следовало отбывать на обучение, приходил к матери, просил остаться дома.

«Он печальный приходил к маме. Та знала причину, и тайно вздыхала о разлуке с сыном на целую неделю».

В университете учился без энтузиазма. Абсолютно не интересовался дополнительной информацией, читал то, что задавали преподаватели.

Его устраивали записи в тетрадке.

В жизни студента Обломова присутствовало увлечение поэзией. Товарищ Андрей Штольц приносил ему разнообразные книги из семейной библиотеки. Сначала он с восторгом прочитывал их, а вскоре забросил, что и следовало от него ожидать. Илье удалось окончить университет, но должные знания не отложились в его голове. Когда потребовалось проявить свои познания в юриспруденции и математике, Обломов не справился. Всегда считал, что учеба послана человеку как расплата за грехи.

Служба

После обучения время пролетало быстрее.

Обломов «так и не подвинулся ни на каком поприще, продолжал стоять у порога собственной арены».

Следовало что-то делать, и он принял решение ехать в Петербург, чтобы зарекомендовать себя на службе канцелярским писарем.

В 20 лет он был достаточно наивен, определенные взгляды на жизнь можно было списать на неопытность. Юноша был уверен, что

«чиновники составляли дружную, тесную семью, волнующуюся о взаимном спокойствии и удовольствиях».

Так же он верил, что нет надобности посещать службу ежедневно.

«Слякоть, жара или просто отсутствие желания всегда могут послужить законным предлогом к нехождению на работу. Илья Ильич огорчился, когда увидел, что надобно быть на службе четко придерживаясь расписания. Исстрадался от тоски, несмотря на снисходительного начальника».

Проработав два года, допустил серьезную ошибку. При отправке важного документа, перепутал Астрахань с Архангельском. Дожидаться выговора не стал. Написал рапорт об уходе, а перед этим пребывал дома, прикрываясь пошатнувшимся здоровьем.

После произошедших обстоятельств не предпринимал попыток вернуться на службу. Он радовался тому, что ему не нужно теперь:

«с девяти до трех, или с восьми до девяти писать доклады».

Теперь он точно уверен, что труд не может сделать человека счастливым.

Отношения с окружающими

Илья Ильич кажется тихим, абсолютно неконфликтным.

«Наблюдательный человек, взглянув мельком на Обломова, сказал бы: «Добряк, простота!»

Его общение со слугою Захаром уже с первых глав может кардинально поменять о не мнение. Он часто повышает голос. Лакей действительно заслуживает небольшой встряски. Барин платит ему за поддержание порядка в квартире. Он же часто откладывает уборки. Находит сотни причин, почему сегодня убраться невозможно. В доме уже есть клопы, тараканы, изредка пробегает мышь. Именно за всяческие нарушения его ругает барин.

В квартиру приходят гости: бывший сослуживец Обломова Судьбинский, литератор Пенкин, земляк Тарантьев. Каждый из присутствующих рассказывает лежащему в постели Илье Ильичу о насыщенной событиями жизни, приглашают прогуляться, развеяться. Однако он всем отказывает, ему в тягость выход из дому. Барин боится, чтоб его не просквозило. В каждом предложении он видит проблему, ожидает подвоха.

«Обломов хоть и ласков со многими, но любит искренне одного, верит ему одному, может потому, что вырос, и жил с ним вместе. Это Андрей Иванович Штольц».

Станет понятно, что несмотря на равнодушие ко всякого рода развлечениям, Обломов не вызывает неприязни у людей. Они все равно хотят подбодрить его, предпринимают очередную попытку вытянуть из любимой постели.

Проживая у вдовы Пшеницыной, Илья с превеликим удовольствием возится с ее ребятишками, обучает их грамоте. С тетей своей возлюбленной Ольги Ильинской он с легкостью находит общие темы для разговора. Все это доказывает простоту Обломова, отсутствие заносчивости, которая присуща многим помещикам.

Любовь

С Ольгой Ильинской Обломова познакомит его друг Андрей Штольц. Ее игра на фортепиано произведет на него неизгладимое впечатление. Дома Илья всю ночь не сомкнул глаз. В мыслях он рисовал образ новой знакомой. Каждую черточку лица вспоминал с трепетом. После этого, стал часто бывать в имении Ильинских.

Признавшись Ольге в любви, повергнет ее в смущение. Они долго не виделись. Обломов переезжает жить на съемную дачу, расположенную возле дома его возлюбленной. Никак не мог совладать с собой, чтобы вновь посетить ее. Но судьба сама сведет их, организуя им случайную встречу.

Окрыленный чувствами, Обломов меняется в лучшую сторону.

«Он встает в семь часов. На лице нет ни усталости, ни скуки. Рубашки с галстуками поблескивают, как снег. Сюртук его прекрасно сшит».

Чувства положительно сказываются на его самообразовании. Он читает книги, не лежит без дела на диване. Пишет управляющему имением письма с просьбами, и указаниями поправить положение поместья. До отношений с Ольгой он всегда откладывал это на потом. Мечтает о семье, детях.

Ольга все больше убеждается в его чувствах. Он выполняет все ее поручения. Однако «обломовщина» не отпускает героя. Вскоре ему начинает казаться, что он:

«находится у Ильинской на службе».

В его душе происходит борьба между апатией и любовью. Обломов считает, что невозможно испытывать симпатию к такому как он. «Любить такого смешно, с дряблыми щеками и сонным взором».

На его догадки девушка отвечает плачем и страданиями. Видя искренность в ее чувствах, жалеет о сказанном. Спустя время снова начинает искать причину, чтобы избегать встреч. А когда любимая в сама приезжает к нему, не может насмотреться на ее красоту, и решает сделать ей предложение руки и сердца. Однако сложившийся уклад жизни берет свое.

Роман в четырех частях

Часть первая

I

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов. Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока. Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой. Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины. Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте. Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу! На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани. Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела. Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу. Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены. Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей. Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало. Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи. Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью. По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки. Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха. Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь. Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания. Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз. Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах. Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением. По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное. Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует. С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа. Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее. Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся. — Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и... — Захар! — закричал он. В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног. Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту. В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды. Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу. Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых. Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни. Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков. Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие. Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род. Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами. Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею. Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением. Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул. — Что ты? — спросил Илья Ильич. — Ведь вы звали? — Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню. Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме. Прошло с четверть часа. — Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар! Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям. — Куда же ты? — вдруг спросил Обломов. — Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло. Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова. — А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел? — Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар. — Ты же от почтальона принял его: грязное такое! — Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе. — Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь! — Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться. Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное. — Нашел, что ли? — спросил он только. — Вот какие-то письма. — Не те. — Ну, так нет больше, — говорил Захар. — Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду. Захар пошел к себе, но только он уперся было руками о лежанку, чтоб прыгнуть на нее, как опять послышался торопливый крик: «Захар, Захар!» — Ах ты, господи! — ворчал Захар, отправляясь опять в кабинет. — Что это за мученье? Хоть бы смерть скорее пришла! — Чего вам? — сказал он, придерживаясь одной рукой за дверь кабинета и глядя на Обломова, в знак неблаговоления, до того стороной, что ему приходилось видеть барина вполглаза, а барину видна была только одна необъятная бакенбарда, из которой, так и ждешь, что вылетят две-три птицы. — Носовой платок, скорей! Сам бы ты мог догадаться: не видишь! — строго заметил Илья Ильич. Захар не обнаружил никакого особенного неудовольствия, или удивления при этом приказании и упреке барина, находя, вероятно, с своей стороны и то и другое весьма естественным. — А кто его знает, где платок? — ворчал он, обходя вокруг комнату и ощупывая каждый стул, хотя и так можно было видеть, что на стульях ничего не лежит. — Всё теряете! — заметил он, отворяя дверь в гостиную, чтоб посмотреть, нет ли там. — Куда? Здесь ищи! Я с третьего дня там не был. Да скорее же! — говорил Илья Ильич. — Где платок? Нету платка! — говорил Захар, разводя руками и озираясь во все углы. — Да вон он, — вдруг сердито захрипел он, — под вами! Вон конец торчит. Сами лежите на нем, а спрашиваете платка! И, не дожидаясь ответа, Захар пошел было вон. Обломову стало немного неловко от собственного промаха. Он быстро нашел другой повод сделать Захара виноватым. — Какая у тебя чистота везде: пыли-то, грязи-то, боже мой! Вон, вон, погляди-ка в углах-то — ничего не делаешь! — Уж коли я ничего не делаю... — заговорил Захар обиженным голосом, — стараюсь, жизни не жалею! И пыль-то стираю и мету-то почти каждый день... Он указал на середину пола и на стол, на котором Обломов обедал. — Вон, вон, — говорил он, — все подметено, прибрано, словно к свадьбе... Чего еще? — А это что? — прервал Илья Ильич, указывая на стены и на потолок. — А это? А это? — Он указал и на брошенное со вчерашнего дня полотенце и на забытую, на столе тарелку с ломтем хлеба. — Ну, это, пожалуй, уберу, — сказал Захар снисходительно, взяв тарелку. — Только это! А пыль по стенам, а паутина?.. — говорил Обломов, указывая на стены. — Это я к святой неделе убираю: тогда образа чищу и паутину снимаю... — А книги, картины обмести?.. — Книги и картины перед рождеством: тогда с Анисьей все шкафы переберем. А теперь когда станешь убирать? Вы все дома сидите. — Я иногда в театр хожу да в гости: вот бы... — Что за уборка ночью! Обломов с упреком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел в окно и тоже вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, ты еще больше Обломов, нежели я сам», а Захар чуть ли не подумал: «Врешь! ты только мастер говорить мудреные да жалкие слова, а до пыли и до паутины тебе и дела нет». — Понимаешь ли ты, — сказал Илья Ильич, — что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене! — У меня и блохи есть! — равнодушно отозвался Захар. — Разве это хорошо? Ведь это гадость! — заметил Обломов. Захар усмехнулся во все лицо, так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды, которые от этого раздвинулись в стороны, и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно. — Чем же я виноват, что клопы на свете есть? — сказал он с наивным удивлением. — Разве я их выдумал? — Это от нечистоты, — перебил Обломов. — Что ты все врешь! — И нечистоту не я выдумал. — У тебя вот там мыши бегают по ночам — я слышу. — И мышей не я выдумал. Этой твари, что мышей, что кошек, что клопов, везде много. — Как же у других не бывает ни моли, ни клопов? На лице Захара выразилась недоверчивость, или, лучше сказать, покойная уверенность, что этого не бывает. — У меня всего много, — сказал он упрямо, — за всяким клопом не усмотришь, в щелку к нему не влезешь. А сам, кажется, думал: «Да и что за спанье без клопа?» — Ты мети, выбирай сор из углов — и не будет ничего, — учил Обломов. — Уберешь, а завтра опять наберется, — говорил Захар. — Не наберется, — перебил барин, — не должно. — Наберется — я знаю, — твердил слуга. — А наберется, так опять вымети. — Как это? Всякий день перебирай все углы? — спросил Захар. — Да что ж это за жизнь? Лучше бог по душу пошли! — Отчего ж у других чисто? — возразил Обломов. — Посмотри напротив, у настройщика: любо взглянуть, а всего одна девка... — А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ко, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: все поджимают под себя ноги, как гусыни... Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкафах лежала по годам куча старого, изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму... У них и корка зря не валяется: наделают сухариков, да с пивом и выпьют! Захар даже сквозь зубы плюнул, рассуждая о таком скаредном житье. — Нечего разговаривать! — возразил Илья Ильич, ты лучше убирай. — Иной раз и убрал бы, да вы же сами не даете, — сказал Захар. — Пошел свое! Все, видишь, я мешаю. — Конечно, вы; все дома сидите: как при вас станешь убирать? Уйдите на целый день, так и уберу. — Вот еще выдумал что — уйти! Поди-ка ты лучше к себе. — Да право! — настаивал Захар. — Вот, хоть бы сегодня ушли, мы бы с Анисьей и убрали все. И то не управимся вдвоем-то: надо еще баб нанять, перемыть все. — Э! какие затеи — баб! Ступай себе, — говорил Илья Ильич. Он уж был не рад, что вызвал Захара на этот разговор. Он все забывал, что чуть тронешь этот деликатный предмет, как и не оберешься хлопот. Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т.п. Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина его в ужас. Захар ушел, а Обломов погрузился в размышления. Через несколько минут пробило еще полчаса. — Что это? — почти с ужасом сказал Илья Ильич. — Одиннадцать часов скоро, а я еще не встал, не умылся до сих пор? Захар, Захар! — Ах ты, боже мой! Ну! — послышалось из передней, и потом известный прыжок. — Умыться готово? — спросил Обломов. — Готово давно! — отвечал Захар. — Чего вы не встаете? — Что ж ты не скажешь, что готово? Я бы уж и встал давно. Поди же, я сейчас иду вслед за тобою. Мне надо заниматься, я сяду писать. Захар ушел, но чрез минуту воротился с исписанной и замасленной тетрадкой и клочками бумаги. — Вот, коли будете писать, так уж кстати извольте и счеты поверить: надо деньги заплатить. — Какие счеты? Какие деньги? — с неудовольствием спросил Илья Ильич. — От мясника, от зеленщика, от прачки, от хлебника: все денег просят. — Только о деньгах и забота! — ворчал Илья Ильич. — А ты что понемногу не подаешь счеты, а все вдруг? — Вы же ведь все прогоняли меня: завтра да завтра... — Ну, так и теперь разве нельзя до завтра? — Нет! Уж очень пристают: больше не дают в долг. Нынче первое число. — Ах! — с тоской сказал Обломов. — Новая забота! Ну, что стоишь? Положи на стол. Я сейчас встану, умоюсь и посмотрю, — сказал Илья Ильич. — Так умыться-то готово? — Готово! — сказал Захар. — Ну, теперь... Он начал было, кряхтя, приподниматься на постели, чтоб встать. — Я забыл вам сказать, — начал Захар, — давеча, как вы еще почивали, управляющий дворника прислал: говорит, что непременно надо съехать... квартира нужна. — Ну, что ж такое? Если нужна, так, разумеется, съедем. Что ты пристаешь ко мне? Уж ты третий раз говоришь мне об этом. — Ко мне пристают тоже. — Скажи, что съедем. — Они говорят: вы уж с месяц, говорят, обещали, а все не съезжаете; мы, говорят, полиции дадим знать. — Пусть дают знать! — сказал решительно Обломов. — Мы и сами переедем, как потеплее будет, недели через три. — Куда недели через три! Управляющий говорит, что чрез две недели рабочие придут: ломать все будут... «Съезжайте, говорит, завтра или послезавтра...» — Э-э-э! слишком проворно! Видишь, еще что! Не сейчас ли прикажете? А ты мне не смей и напоминать о квартире. Я уж тебе запретил раз; а ты опять. Смотри! — Что ж мне делать-то? — отозвался Захар. — Что ж делать? — вот он чем отделывается от меня! — отвечал Илья Ильич. — Он меня спрашивает! Мне что за дело? Ты не беспокой меня, а там как хочешь, так и распорядись, только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина! — Да как же, батюшка, Илья Ильич, я распоряжусь? — начал мягким сипеньем Захар. — Дом-то не мой: как же из чужого дома не переезжать, коли гонят? Кабы мой дом был, так я бы с великим моим удовольствием... — Нельзя ли их уговорить как-нибудь. «Мы, дескать, живем давно, платим исправно». — Говорил, — сказал Захар. — Ну, что ж они? — Что! Наладили свое: «Переезжайте, говорят, нам нужно квартиру переделывать». Хотят из докторской и из этой одну большую квартиру сделать, к свадьбе хозяйского сына. — Ах ты, боже мой! — с досадой сказал Обломов. — Ведь есть же этакие ослы, что женятся! Он повернулся на спину. — Вы бы написали, сударь, к хозяину, — сказал Захар, — так, может быть, он бы вас не тронул, а велел бы сначала вон ту квартиру ломать. Захар при этом показал рукой куда-то направо. — Ну хорошо, как встану, напишу... Ты ступай к себе, а я подумаю. Ничего ты не умеешь сделать, — добавил он, — мне и об этой дряни надо самому хлопотать. Захар ушел, а Обломов стал думать. Но он был в затруднении, о чем думать: о письме ли старосты, о переезде ли на новую квартиру, приняться ли сводить счеты? Он терялся в приливе житейских забот и все лежал, ворочаясь с боку на бок. По временам только слышались отрывистые восклицания: «Ах, боже мой! Трогает жизнь, везде достает». Неизвестно, долго ли бы еще пробыл он в этой нерешительности, но в передней раздался звонок. — Уж кто-то и пришел! — сказал Обломов, кутаясь в халат. — А я еще не вставал — срам да и только! Кто бы это так рано? И он, лежа, с любопытством глядел на двери.

Роман Гончарова «Обломов» является одним из знаковых произведений русской литературы 19 века. Он входит в трилогию с двумя другими книгами писателя – «Обыкновенная история» и «Обрыв». История создания романа «Обломов» Гончарова началась задолго до появления замысла произведения – идея «обломовщины» как всеохватывающего социального явления появилась у автора еще до появления первого романа трилогии – «Обыкновенная история».

Хронология создания романа

Прообразом «обломовщины» в раннем творчестве Гончарова исследователи считают написанную в 1838 году повесть «Лихая болесть». В произведении была описана странная эпидемия, основным симптомом которой была «хандра», больные начинали строить воздушные замки и тешить себя пустыми мечтами. Проявления схожей «болезни» наблюдаются и главного героя романа Обломова.

Однако сама история романа «Обломов» начинается в 1849 году, когда Гончаров опубликовал в «Литературном сборнике с иллюстрациями» одну из центральных глав произведения – «Сон Обломова» с подзаголовком «Эпизод из неоконченного романа».

В период написания главы писатель пребывал на родине, в Симбирске, где в патриархальном, сохранившем отпечаток старины быте Гончаров почерпнул множество примеров «обломовского сна», который изобразил сначала в напечатанном отрывке, а затем и в романе. В это же время у писателя был уже готов кратко набросанный план будущего произведения и черновой вариант всей первой части.

В 1850 году Гончаров создает чистовой вариант первой части и работает над продолжением произведения. Писатель мало пишет, но много раздумывает над романом. В октябре 1852 года история «Обломова» прерывается на целых пять лет – Гончаров в должности секретаря при адмирале Е. В. Путятине отправляется на фрегате «Паллада» в кругосветное путешествие. Работа над произведением возобновляется только в июне 1857 года, когда, пребывая в Мариенбарде, писатель за семь недель дописывает почти весь роман. Как после говорил Гончаров, за время путешествия в его воображении роман уже полностью сложился, и его нужно было просто перенести на бумагу.

Осенью 1858 года Гончаров полностью заканчивает работу над рукописью «Обломова», добавив многие сцены и полностью переработав некоторые главы. В 1859 году роман был напечатан в четырех номерах журнала «Отечественные записки».

Прототипы героев романа «Обломов»

Обломов

Творческая история романа «Обломов» берет свое начало в жизни самого автора – Ивана Гончарова. Для писателя, по его словам, было важно изображать подлинную реальность, не уходя на «почву мыслителя».

Именно поэтому центрального персонажа – Илью Ильича Обломова Гончаров списал с самого себя. По воспоминаниям современников писателя, между автором и персонажем романа много общего – они оба родом из русской глубинки с патриархальным устаревшим бытом, оба медлительны и на первый взгляд ленивы, при этом обладают живым умом, художественным воображением и некой мечтательностью, о чем не скажешь по первому впечатлению.

Ольга

Прототип главного женского образа – Ольги Ильинской, Гончаров также почерпнул из собственной жизни. По версиям исследователей, прообразами девушки являются знакомые писателя – Елизавета Васильевна Толстая и Екатерина Павловна Майкова. Гончаров был влюблен в Е. Толстую – как Ольга для Обломова, так и Елизавета Васильевна была для него идеалом женщины, сердечности, женского ума и красоты. Переписка между Гончаровым и Е. Толстой представляет параллель с событиями романа – даже теория любви у создателя и героя книги совпадают. Автор наделял Ольгу всеми теми прекрасными чертами, которые видел в Елизавете Васильевне, перенося на бумагу собственные чувства и переживания. Как Ольге в романе не было суждено выйти замуж за Обломова, так и Е. Толстую ожидал брак с кузеном А. И. Мусиным-Пушкиным.

Прототипом замужней героини – Ольги Штольц становится Майкова – жена В. Н. Майкова. Екатерину Павловну и Гончарова связывала крепкая и продолжительная дружба, начавшаяся на одном из вечеров литературного салона Маковых. В образе Майковой писатель почерпнул совершенно другой тип женщины – непрерывно ищущей, стремящейся вперед, ничем не удовлетворяющейся, для которой постепенно семейная жизнь становилась тягостной и тесной. Впрочем, как указывают некоторые исследователи, после последней редакции романа «Обломов» образ Ильинской все больше походил не на Е. Толстую, а на Майкову.

Агафья

Второй важный женский образ романа – образ Агафьи Матвеевны Пшеницыной, был списан Гончаровым с воспоминаний о матери писателя – Авдотье Матвеевне. По мнению исследователей, трагедия брака между Агафьей и Обломовым стала отражением жизненной драмы крестного Гончарова – Н. Трегубова.

Штольц

Образ Штольца является не только сборным персонажем немецкого типа, носителем иной ментальности и другого мировосприятия. В основу описания героя легла история семьи Карла-Фридриха Рудольфа, отца Елизаветы Гончаровой – жены старшего брата писателя. На данную связь указывает также то, что в черновых редакциях герой имеет два имени – Андрей и Карл, а в прижизненных изданиях в сцене первого появления персонажа его имя фигурирует как Андрей Карлович. Однако существует версия, что Штольц также является одним из олицетворений в романе одной из сторон самого писателя – его юношеских стремлений и практичности.

Выводы

История создания «Обломова» позволяет лучше понять идейный смысл романа, его внутреннюю глубинную и особую важность для автора. «Вынашивая» идею произведения более десяти лет, Гончаров создал гениальное произведение, которое и в наши дни заставляет задуматься об истинном смысле жизни, любви и поиске счастья.

Тест по произведению